Нужно иметь много терпения и мудрости, чтобы за множеством масок и малозначимой шелухой разглядеть человека. Это дано не каждому, возможно, потому-то в этом мире столько ненависти и зла.

Недавно познакомился с некоторыми работами некоего Григория Климова и его так назаваемой "дегенералогией". Собственно, дегенералогия, как говорит сам тов. Климов - аспект или часть "высшей социологии"; это дисциплина, изучающая (как я понял) процессы дегенеративных изменений генофонда клана (рода, общины), делящая всех человеческих индивидоумов на "нормольных" и "дегенератов". Слово "дегенерат" здесь понимается вовсе не как ругательное, а как медицинский термин. Так называют человека, род которого проявляет признаки упадка, дегенерации, которые имеют свои симптомы в зависимости от того, на сколько длителен этот процесс в поколениях. Например, симптомами могут служить специфические аномалии генеологического древа (самоубийства, бездетность, наследственные заболевания, в частности, связанные и с психическими расстройствами). Автор называет это сигналами, которые природа даёт клану о том, что пора, дескать, тихо помереть уже. Это значит, что такой род более не должен воспроизводить себя естесвенным путём; возможно только усыновление детей. Это как со СПИДом: если ты осознаёшь опасность заболевания и если ты имел несчастье заразиться, то ты не должен распростанять заразу дальше. Тогда ты - хороший человек. Но если ты болен и осознавая всю опасность вируса, всё-же живёшь в своё удовольствие, ведёшь беспорядочную половую жизнь, заражая других, то ты - последняя сволочь.
Конечно, может происходить деградация генофонда, это для генетики не секрет. Это явление человечеству известно тысячи лет. При достаточно долгом близкородственном скрещивании или при продолжительном воздействии мутагенных факторов на геном происходит накопление наследственных заболеваний, что в конечном итоге и приводит к деградиции. Подробнее об этом и о дегенералогии Климова вы уж поищите в Сети, не хочу здесь сильно расписывать. Скажу лишь, что его (Климова) идеи, на мой взгляд, во многом деструктивны. Это до биологизированный декаденс, требование умереть, освободить место "нормальным", и если ты, дегенерат, не подчиняешся сигналам природы, то ты - мерзкий выродок.
Почему Климов так категоричен - я не знаю. При том что он сам заявлял о том, что 90% всех гениальных личностей в истории человечества - дегенераты. Не правда ли, интересно? Нет, я не отрицаю самого явления деградации, но всем, кто более-менее знаком с генетикой, должно быть известно о таком явлении, как компенсаторные реакции, когда недостатки в одной сфере крмпенсирубтся более сильным равитием в другой. И тогда очень высока вероятность возникновения гениальности у "дегенерата".

Это моё впечатление от вышеуказанных идей товарища Климова. Изучив его творчество более полно, я, возможно, напишу более содержательное мнение обо всём этом. Вы можите ознакомиться с ними самостоятельно, почитав его книг(например, в Библиотеке Максима Мошкова). Подытоживая, скажу, что наиболее выраженным аспектом декаденс здесь является мысль о том, что род, обнаруживающий у себя признаки дегенерации должен прекратить своё существование. И если ты не соглвсен с этим, если ты не хочешь умирать, ты - мерзкий выродок.Есть в природе такое явление как борьба за выживаение. И в случае с человеком её никто не отменял. К тому же, речь в его работах часто идёт о некоем клане дегенератов, которые в силу "комлекса Ленина", непомерной жажды власти рвётся в высшие чины правительства. Это всё очень тонкая и запутанная тема, ибо всё что связано с властью и деньгами никогда не бывает прозрачным и понятным. Я не удивлюсь, если выяснится, что Г. Климов в противовес "секты дегенератов" поставит какую-то другую, противоположную по сути (опять же, на первый взгляд) организацию, "борющуюся с выродками". Такая вот психология воздействия на массы...

Если б мне лет шесть назад, когда я был школяром сказали что я буду в ужасе от столь длинных зимних каникул - ни в жисть не поверил-бы. Но времена меняются... Оставаться дома для меня - это пытка. Нужно валить отсюда, валить куда подальше, где нет этой ублюдской рожи отчима, где нет никого вообще, только я и тишина, тишина и я...

Это всё моя мизантропия, ненавижу людей. Хотя и понимаю на сколько это глупо. Может быть, это от того, что я окончательно превратился в горожанина? Так много народу в этих городах-муравейниках, что для того, чтобы относиться ко всем по-человечески не хватит никакой человечности. А эти умники, эх ты, Госсподи, эти умники, считающие себя моими друзьями спрашивают меня после таких орпометчивых признаний:
- А меня ты тоже ненавидишь?
Ну что я могу ответить этим глупым созданиям? Им-же не обьяснишь, что мизантропия, как и всякое свойство личности - относительна и вариативна в своих проявлениях. Да и подобные вопросы, точно так-же как и детские "Ты мне друг или петух?" есть наивная попытка манипулировать собеседником через само понятие дружбы, что в свою очередь наглядно демонстрирует отношение этих горе-манипуляторов к дружбе, к любви, товариществу и прочим светлым, святым чувствам. И тогда я отвечаю:
- А тебя, [...] я вообще не считаю за человека.
Пусть понимает как хочет.
Как странно: все твердят о каких-то там законах равновесия, сохранения ...(нужное вставить), деийствиях/противодействиях и прочих банальностях, но почему-то всегда гораздо больше найдётся поводов быть мизантропом, нежели филантропом, и плохое всегда видится более очётилво, более ясно и скорее, нежели хорошее. Я не хочу сказать, что хорошего нет вообще; не думайте что я негативист во всём видящий лишь плохое. Просто вот лично для меня кажется очень интересным подобное устройство человеческого восприятия. А вам?

В этот раз ты была похожа на ту девочку из «Сайлент Хилла». Наверно от того, что я накануне перечитывал Майринка, с которым у меня ассоциируется этот фильм. Волосы у тебя как будто жидкие, спадают вниз, словно чёрный водопад. Да ещё это вороньё в небе – рассыпалось как пепел или как ртуть, разбежавшаяся ядовитыми шариками по прозрачному стеклу. Или по льду – сейчас же зима… Да, зима, я ненавижу зиму, мне холодно, я замерзаю, а ты всё твердишь: «Это же сон, дурачек! Пойми, это – сон!» И этот чёрный паук, что сидел у тебя на протянутой ко мне ладони превращается в ворону, в такую же чёрную, как твои волосы, глаза, как ночь – захлопав крыльями, она взмывает в небо к своим сородичам. Ты смотришь ей вслед, улыбаешься, весело подпрыгивая:
- Разве ты ещё не понял, что это сон?
- Но разве это сон, моя дорогая? – говорю я, - только наяву я способен испытывать ужас перед созданиями твоих сумрачных мыслей, и сейчас мне жутко при виде творений твоего разума.
- Дурачёк, - снова улыбнулась ты, а вороньё осыпалось с неба чёрным дождём на моё лицо, на твой волосы, за которыми совсем не видно лица… Тоска сменяет свои лики и тогда всё тает: вороны, мир, твои жидкие волосы - всё тонет во тьме…

Солнечный луч шарит по улицам как похотливая рука педофила. Ненавижу дневной свет. За его наглость, за то, что режет глаза, за дерьмо, что можно увидеть в его навязчивом присутствии. Сон уходит всё дальше в глубины памяти, размывая очертания своих образов до неясных картин и смутных воспоминаний, как будто из другой жизни. И я плыву сквозь явь как сквозь толщу ледяной воды, в которую я проваливаюсь как в коварную полынью всякий раз, когда просыпаюсь и вижу её унылый и серый лик. О, явь! Меня тошнит от тебя, от твоей обыденности, посредственности, суетности; как жаль, что я не могу навечно вырваться из твоих липких и цепких объятий, найдя убежище от твоей скорбной юдоли в блаженном царствии Морфея, ибо нет для нас реальнее того, что мы сами себе выбираем. Жизнь – это сон, бесконечный сон и только Майя, великая иллюзия есть подлинное и единственное Бытие.
Шум машин сбивает с мыслей, и я вновь погружаюсь в холодный мир яви. До института ещё далеко, а ноги уже замёрзли. Солнце просвечивает сквозь клочья облаков. Мутное и неясное, оно никак не может пробиться сквозь вязкие массы их разлагающихся туш. Многоэтажки на этом завораживающем фоне смотрятся как таинственные замки или как башни из какого-нибудь фентези. Там, на крышах и в подвалах этих каменных громад непостижимым образом ускользая от взора простого смертного, живёт собственной жизнью другой, неведомый нам мир, созданный когда-то давно детскою фантазией. Но фантазией ли? Когда смотришь на мир как на единое, живое, всеобъёмлющее существование, часто приходят мысли о том, на сколько быстро и незаметно мы, увлекшись дрессировкой своего восприятия, забываем о том, что окружающая нас реальность вовсе не такова, какою мы привыкли её воспринимать. И только, быть может, дети, чьё восприятие ещё не вогнано в жёсткие тиски общепринятого здравого смысла, способны заглянуть в потаённые уголки этого, казалось бы, столь привычного для нас мира. Нам остаётся только лишь суета и фальшивая явь – мутная и холодная, как лёд на разбитых дорогах этого шумного и вечно спешащего города.
Взгляд скользит по витринам магазинов, по рекламным щитам, призванным шокировать обывателя новогодними скидками, по нарядным ёлкам и дедам Морозам со своими Снегурочками и прочей предпраздничной мишуре, в которую наряжается город преддверие любимого своего праздника. Искусственное счастье и дешёвая радость. Город любит отмечать переходы времен из любви к самообману, ко лжи и эрзацам. Не глупо ли – каждый год отмечать этот праздник ни на чём не основанной надежды на будущее; на то, что уж в наступающем-то году всенепременно наступит это вожделенное, но слабо представляемое себе счастье, не прилагая при этом ни единого усилия на то, чтобы так оно и было.
Я устаю от этих мыслей. В них не больше смысла, чем во всём окружающем – такие же пустые и мёртвые; это ржавый гвоздь, вбитый в череп мертвеца небрежной рукой, приколачивавшей крышку гроба. Останавливаюсь возле светофора у зебры и вокруг собирается толпа таких же жаждущих перейти на ту сторону. Я понимаю, что ни чем не отличаюсь от этой серой толпы, в которой все, как и я сам, живут иллюзиями. Только ты настоящая, Майя, моя любовь, олицетворение изначального Бытия. Та, кому ведома его истинная суть. Миг – и я вижу тебя на другом берегу этой чёрной реки из проносящихся мимо машин, твои как будто жидкие волосы и паука на простёртой ко мне ладони, который вот-вот превратится в ворону. Воздух загустел и время остановилось. Я делаю шаг к тебе как к спасению и сквозь шелест чёрных крыл до меня доносятся едва уловимые слова: «Пойми, это всё - сон…» Только сейчас я способен понять их и теперь кроме тебя для меня не имеет никакого значения ни этот мир, ни этот город, ни отчаянный визг тормозов, прорывающийся сквозь карканье ворон, что когда-то были пауками. Лишь только чей-то крик, такой далёкий и такой ничтожный – и тьма. Блаженная тьма…

Кирилл проснулся посреди ночи в холодном поту, простыня коконом облепила всё тело; его бил озноб, в ушах как молотом стучала кровь. Кошмар выглядел на столько реально, что Кирилл по началу не мог отделаться от странного чувства, словно он на какое-то время действительно стал тем студентом, живя его жизнью, думая его мысли и даже умерев его смертью.
- Ты чего? – спросила заспанным голосом проснувшаяся рядом жена.
- А? Ничего, солнышко, просто сон плохой, - успокоил её Кирилл, приходя в себя, и… ему вдруг показалось, что в комнате ужасно холодно.
- Бедненький, да ты весь дрожишь…

Придя на работу, Кирилл вспомнит этот сон в разговоре с друзьями и, как бы между делом скажет:
- Народ, а у вас когда-нибудь было такое чувство, что наша жизнь – это сон, как бы бесконечная череда сновидений: мы засыпаем, чтобы проснуться в новом сне и то, что мы воспринимаем как сон на самом деле – память о прошлой жизни, которая тоже есть сон?
- Что-то ты, Кирюха, философствовать начал с утра пораньше? – хохотнул один из приятелей, - не к добру.
В ответ раздастся дружеский смех, а Кирилл, возможно, и сам подумает, с чего бы ему впадать в меланхолию из-за какого-то дурацкого сна? И только выглянув в окно, он заметит стоящей на остановке через дорогу девчонку лет двенадцати с ниспадающими из под вязаной шапочки волосами - как будто жидкими, словно чёрный водопад…
«Старею, наверно», - подумает Кирилл, стряхивая наваждение, а с улицы послышится карканье вороньей стаи, взлетевшей с крыши соседнего здания, как пепел сожжённой бумаги, подхваченный порывом осеннего ветра.

Тяжесть осенних дней всё сильнее давит на психику. Возможно, что у меня снова обострение паранои или просто плохое настроение - как будто всё больше начинаю замечать в обыденных вещах что-то странное, другое... Как будто шаги кого-то идущего рядом, но невидимого, неуловимо ускользающего от взгляда. Повышенная тревожность? Депрессия?
Иногда, когда еедешь в троллейбусе или куда-то идёшь - словом, когда мысли текут сами собой, а взляд свободно скользит по окружающим объектам, свё чаще натыкаешься на какие-то странные мысли о том, что мы не замечаем вокруг себя чего-то очень важного, потаённого, и в то же время всегда находящееся на виду. Оно ускользает от нас только потому, что мы как бы приучены смотреть на мир так-то и так-то, замечать только то, к чему приучено востприятие, то, чему нас научили.... Это путанница, запутанный клубок неясных мыслей, переплетение фантазии и яви. Я не знаю что со мной, почему я не могу отделаться от этого навязчивого ощущения. Не знаю с чем его можно сравнить - то ли обман, то ли параноя (что, в сущности, одно и то же), тревога...

Вдруг - то, что мы делаем изо дня в день, то, что мы привыкли считать нормой и само собой разумеемщимся на самом деле - ложь, это та ловешка, в которую мы попали незаметно для себя, не заметив этого?

"Этому есть объяснение, - ответил дон Хуан, - и самое простое. Они одержали верх над нами потому что мы для них пища, и они безжалостно подавляют нас, поддерживая своё сужествование. Ну, вроде того, как мы разводим цыплят в курятнике, они разводят людей в "человечниках"

Курятник стоял во дворе дома, что на самом краю деревни. В нём жили шесть кур и петух. Куры несли яйца, а петух выполнял свои обязанности «главы семейства». Каждое утро они выходили во двор и чинно расхаживали по двору, время от времени поклёвывая семена, которые хозяева насыпали им в специальное корыто. Когда надоедало ходить по двору и есть, куры выкапывали себе уютные ямочки в тени деревянного сарая и лежали в них до тех пор, пока не спадёт полуденный зной. Так проходили дни их жизни. Иногда их размеренное существование нарушали воробьи, прилетающие невесть откуда. Они садились на корыто с семенами и бесстыдно клевали их прямо на глазах у кур. Те, не в силах терпеть такую наглость, вставали со своих насиженных мест и с сердитым кудахтаньем бежали к корыту, прогоняя воробьёв от их законного имущества, а те, с весёлым чириканьем дружной стайкой взлетали на крышу сарая и оттуда потешались над ними:
- Смотрите, смотрите, - кричал один из них, - птицы, а летать не могут!
- Точно! – поддержал его второй, - видать, зад мешает, больно велик!
- Шпана! – сердито кудахтали куры, - безобразие!
А петух смотрел на это и молчал. Его флегматическое спокойствие злило кур ещё больше, и в конце концов одна из них гневно прокудахтала ему:
- А ты чего молчишь? Ещё мужик называется! Хоть бы слово сказал!
Но петух не ответил ей, а только прокукарекал пару раз и снова затих.
- Только это они и могут! – кудахтали куры, усаживаясь обратно на свои места.
Вскоре, как обычно, они затягивали свой любимый разговор о том, что все петухи – сволочи. Их это так занимало, что они забывали на время даже про воробьёв, ворующих их корм, чем те активно и пользовались.
Как-то раз хозяйка прибиралась в курятнике, соскребая совковой лопатой куриный помёт, скопившийся за месяц на полу и на жердях. За этим с интересом наблюдал её шестилетний внук, приехавший с родителями из города погостить пару дней.
- Ба, а что ты делаешь? - спросил он у бабушки.
- Курятник, вот, чищу, внучек, - ответила бабушка, курочки сидят на жёрдочках и какают. Нужно за ними убирать каждый месяц.
- А почему курочки какают там, где сидят? – спросил внук.
- Ну, это ж куры, неразумные твари, - ответила бабушка.
- А… Понятно.
Мальчик вспомнил, как однажды, когда он шёл с мамой через городской сквер в детский сад. Там повсюду, где стояли скамейки, валялся самый разнообразный мусор - от бычков и пивных бутылок до пустых пакетов и использованных презервативов. В тот раз он спросил у мамы почти то же, что и у бабушки: «мам, а почему здесь всегда так грязно?» Мама сказала, что есть люди, которым лень выбрасывать мусор куда положено. «А почему им лень?» - спросил тогда мальчик. Мама ответила, что это всё из-за невоспитанности и скверного характера.
Стоя сейчас возле курятника, мальчик вдруг обнаружил странное сходство между людьми и курами. Вроде, такие разные существа, но ведут себя так похоже и, в сущности, похожую имеют судьбу. «Неразумные твари» - вспомнил он слова бабушки, глядя на прохаживающихся по двору кур. С возрастом эта мысль будет укрепляться в нём и, наверно, когда он вырастет, увлечется постмодернизмом и станет философом; напишет много умных книг про экзистенциональную сущность человека и про проблемы Бытия; а перед смертью завещает своё тело медицинскому институту для студенческой практики, чтобы даже своею смертью принести пользу обществу.
Шло время. Тот мальчик давно уже уехал с родителями к себе в город, а лето сменилось осенью. С деревьев сыпалась жёлтая листва, птицы улетали в тёплые края, спасаясь от надвигаю-щихся холодов, и только у кур всё осталось как прежде. Ведь, куры не умеют летать; они нашли своё довольство на земле и слишком отяжелели для полётов, их крылья стали маленькими и жалкими – кого же теперь смогут поднять такие крылья? Но зато куры исправно неслись и поэтому были полезны людям, которые давали им за это кров, защиту и корм. Кто знает, может быть, это стоит того, чтобы пожертвовать своей свободой, предоставляя хозяевам решать, как, где и сколько им жить. Впрочем, куры не слишком задумывались о своей судьбе. Просто потому, что они были курами, и их маленьких мозгов не хватало на то, чтобы это осознать. Их было слишком мало даже на то, чтобы создать иллюзию; они просто воспринимали мир на столько, на сколько они вообще могли воспринимать и этого было достаточно для жизни без особенных волнений и тревог.
Жизнь текла своим чередом. Каждое утро хозяйка забирала свежие яйца из курятника, кото-рые несли куры и сидели на них, намереваясь, видимо, вывести цыплят. Но поскольку уход за цыплятами был весьма хлопотлив, хозяева решили не оставлять их, а забирать яйца из под курух (так во многих сёлах и деревнях называют кур, высиживающих яйца или кур с цыплятами). Таким образом, курам приходилось снова и снова садиться на насесты и нести яйца, как велел им великий инстинкт размножения.
Это обстоятельство весьма возмущало кур и они при каждой возможности старались укорить в этом петуха за его спокойствие и бездействие. Хотя куры ничего не делали для того, чтобы исправить эту ситуацию, они считали себя самоотверженными труженицами и изливали свой праведный гнев на петуха, считая его бездельником и тряпкой. Иногда петух обижался на своих кур, и даже несколько раз сердито заявлял о том, что от него здесь ничего не зависит и обстоя-тельства диктуют свои условия, которым невозможно не подчиниться.
- Что я могу? – кудахтал он на кур, - разве вам плохо живётся так?
Но, разумеется, кур мало волновала эта петушиная логика. Они постоянно выказывали петуху своё недовольство, чем приводили его в отчаяние.
Однажды хозяева решили, что старая чёрная курица, которая уже почти перестала нестись, не оправдывает затрат на неё. И тогда участь её была решена: как-то утром хозяин положил её на большую деревянную колоду, придерживая одной рукой, а другой взял лежавший на этой же колоде топор. Рядом стояла хозяйка с литровой банкой в руках.
- Эх, жалко курицу, хорошая была несушка, - проговорила она.
- Ну что ж делать… - пробормотал хозяин, - не забудь про банку-то…
Последнее, что увидела курица в своей жизни – это ослепительный отблеск солнца на кромке лезвия занесённого над нею топора и – грязные подошвы хозяйских сапог.
А куры с ужасом наблюдали за тем, как обезглавленная тушка их подруги трепыхается в руках хозяина, и как хозяйка проворным движением подставила банку под кровавый фонтан, забивший из нелепо обвисшей шеи. Затем, когда кровь перестала течь, хозяйка взяла курицу и принялась ощипывать с неё перья. К вечеру освежеванная тушка лежала на холодильнике, а хозяйская собака пожирала её потроха.
- Мы же говорили тебе, а ты не слушал! – восклицали в тот вечер куры на петуха, - и вот что случилось!
Петух как всегда ничего не ответил, но с тех пор в его сердце поселилась решимость. Куры хотели от него действий, но единственно верным действием в этой ситуации было только одно. Всякое сопротивление хозяевам – бессмысленно и петух знал это. Только он понимал, что есть истинная свобода – там, за этим забором, где нет хозяев, кроме тебя самого. Свобода, о которой знают воробьи и потому смеются над курами, ибо курам она неведома. Свобода для них давно равносильна гибели, ведь куры слишком привыкли к жизни с хозяевами. Есть только один способ вырваться из плена – дождаться бы только удобного случая…
И этот случаи представился несколько дней спустя. Хозяин обронил недалеко от курятника свой перочинный ножик, не заметив этого. Вечером петух подобрал его и припрятал под крыло. Дождавшись, когда все заснут, он достал ножик и выдвинул лезвие.
- Хотите, чтобы я нёс яйца? – прошептал петух, глядя на спящих кур, - будет вам целых два!
Опустив нож вниз, он вонзил лезвие себе в пах и с силой рванул в сторону. Еле сдерживаясь, чтобы не закричать от страшной боли, он вынул нож, а затем, собравшись с силами, резко полоснул поперёк раны. На подставленное крыло-ладонь упали две кровавые горошины. Пошатываясь, петух подошёл к насесту и аккуратно положил их на гнездо и, не в силах больше стоять на ногах, рухнул на него сам…
На утро, когда его нашли хозяева, он был ещё жив, хотя и потерял уже очень много крови. Теряясь в догадках, как мог петух так напороться на нож, хозяева, недолго думая, решили «избавить несчастную тварь от мучений» и пустить на мясо. Когда хозяин нёс его на ту самую колоду, на которой недавно нашла свою смерть старая курица, петух смотрел на солнце в чистом голубом небе, на воробьёв, суетящихся вокруг корыта с зерном и на кур, смотрящих на него как-то по-новому, почти понимая, что сейчас произойдёт. А ещё он думал о свободе, до которой осталось совсем немного – всего один взмах топора да ослепительный отблеск солнца на самой кромке его острого, как бритва лезвия.
- Слушай, баб, - сказал потом хозяин своей жене, - куры-то нестись без петуха уже не будут, давай их, что ли, на мясокомбинат сдадим, а?
- А, давай, - согласилась хозяйка, - и хлопот меньше и деньжата хоть какие-то будут до пенсии.
Так наступил последний день в жизни оставшихся пяти кур. Он ничем особенным не отличал-ся от всех остальных дней: куры как всегда разгуливали по двору, клевали зерно и ругались с воробьями, а когда солнце начало клониться к закату, они собрались в своём курятнике чтобы спокойно заснуть. Куры ни о чём не знали и не подозревали и, наверно, в этом было их счастье.

Смотрю на маятник старинных часов. Он мерно покачивался из стороны в сторону, приводя в движение механизм, скрытый внутри деревянного корпуса, помогая отмерять бесконечный бег времени. Его движения просты и неизменны: из стороны в сторону, от правого к левому, от белого к чёрному. Всё в мире имеет странное сходство, словно все вещи, которые кажутся нам разными на самом деле суть различные проявление одного и того же, подобно тому, как разные тени отбрасывает один и тот же предмет, если его разворачивать на свету. Маятник похож на нашу жизнь. По крайней мере, на мою. Жизнь между двух крайностей, в которой есть сомнительный выбор только из двух вещей, которые я не понимаю больше всего на свете: выбор между жизнью и смертью. Я знаю: это иллюзия, сказки для хороших мальчиков и девочек, сказки о том, что у нас есть выбор. Мне было восемнадцать, когда я осознал весь этот колоссальный обман. Мне не хотелось верить, я убегал от осознания безнадежного тупика, который есть наше существование; я искал спасения в книгах, бродяжничестве и буддизме. Я думал, что это всего лишь сон. Но всё возвращалось снова и снова. Эта мысль, однажды поселившись в моей голове, пустила в ней корни и дала обильные побеги. Она сквозила между строк прочитанных книг и витала над улицами города, задавая всегда одни и те же вопросы: «Что ты выбираешь? Куда ты идёшь?» Мне жаль тех, кто с гордостью провозглашает девиз «Я за жизнь!» Они не знают, что выбор сделан уже давно, сделан не ими и не в их пользу. Я понял, что у нас нет и никогда небыло какого-нибудь выбора а то, что мы наивно называем «жизнью» есть только время, слишком мало времени, чтобы понять, на что его можно потратить.
«Жизнь – это время, которое можно на что-то потратить». Не помню, когда это впервые пришло мне в голову. Вчера прочитал статью Бехтерева про бессмертие человеческой личности. Думал, что в ней я найду то, что поможет мне смотреть на мир более оптимистически. Наверно, в моей голове слишком много тараканов; после этой статьи вместо ожидаемого оптимизма лишь усугубился мой застарелый пессимизм. Личность смертна. Даже если её помнят тысячи лет. Творения человеческие обречены на тлен и забвение как и сами творцы; даже само человечество не бессмертно – когда-нибудь всё исчезнет и не останется никого, кто мог бы помнить прошлое. Какая глупость. Безумие, хочет ли человек мнимого бессмертия памяти о себе или своего личного, биологического бессмертия? Ответ очевиден, никто не откажется от второго, только кто бы предложил…
Я знаю, мы в подавляющем большинстве на самом деле безумно хотим быть обманутыми. Нас гложет подсознательный, врождённый страх, который, видимо, передаётся генетически и отравляет кровь. Ложь есть спасение от ужасающей неизвестности, которая суть Бесконечность. Когда я иду по улицам города я вижу её, вижу, когда смотрю телевизор, слышу и чувствую в общении с ближними. Страх. Наука, религия, идеология… Кто скажет, что не боится смотреть в Бездну неизвестности? Неизвестность внушает ужас, поэтому мы находим спасение во лжи. Религиозные сказки, позитивизм в науке и идеология – служанка власти – не доказательство ли добровольного заблуждения? Возможно, истина действительно недостижима и мы, как субъекты, обречены на генерацию лжи и субъективности, несмотря на весь математический антураж всего познания. Математика позволяет минимизировать природный субъективизм, но не избавляет от него полностью, ибо в основе всякой нашей мысли, идеи, побуждения лежит всё тот же субъективизм, в свою очередь основанный на несовершенстве наших органов чувств и нервной системы. Наша жизнь есть парадокс, ибо мы стремимся придать ей смысл через заблуждение. Возможно, и нет никакого смысла в существовании, всё есть случайность, жестокая шутка Бесконечности, но в нас живёт неуничтожимое стремление к абстрактному Благу, суть которого – жизнь. Мы хотим жить, даже когда жизнь невыносима, мы надеемся на то, что она имеет высший смысл и никогда не закончится. Даже самоубийство есть проявление это Надежды, этого пика кричащего безумия.
Основу всего можно найти тогда, когда ничего другого не останется.
Зачем мы живём, зачем вообще всё? Мысль о том, что всё сущее – суть различные формы материи и результат некой грандиозной случайности терзает душу, которой нет, в которую можно лишь верить. И надеяться. Однажды я понял, что если я хочу избавиться от лжи, я должен доверять только тому, что доступно проверке органами чувств и строгому расчёту, в котором сведён к минимуму природный субъективизм. Поэтому я пришёл к осознанию того, на что указывает наше естествознание: всё есть материя, по крайней мере, это единственная объективная реальность, существование которой абсолютно доказуемо. Если, конечно, вы не приверженец солипсизма. У нас есть материя, разум и некоторое время, которое можно на что-то потратить. А ещё у нас есть стремление жить.
Собственно, жизнь учит смотреть на мир в перспективе; все процессы развёрнуты во времени и имеют свою динамику. Разумные существа, осознавшие весь ужас своего положения и тупиковый абсурд всего бытия, рано или поздно с ужасающей трезвостью задаются вопросом: «и что теперь?» И тогда собственная разумность становится их проклятием, способность видеть, способность осознавать себя, свою жизнь и то, что она когда-нибудь закончится; способность осознавать абсурдность бытия и ужас перед Бесконечностью заставляют разум бояться себя самого и воспринимать безумие и ложь как благо и спасение. Возможно, я повторяю ранее сказанное или делаю следующий шаг в спасительном безумии разума – я смею надеяться. Надежда на то, что развитие человечества как такового, развитие науки к чему-то приведёт. Детская вера в чудо – эта надежда, величайшее из безумий, дарованное человеку во спасение от собственного разума. Величайшее утешение для меня – это вера в то, что человечество в своём развитии достигнет того уровня, когда наше представление о Боге воплотятся в человеке и человек сможет овладеть силами, творящими миры, изменять физические законы, победить смерть. Может быть, в этом и есть предназначение разума – постигая устройство мира, творить новые миры, новую жизнь, новые вселенные? Бог не умер, как говорят – нет, он ещё не родился. И я хочу, чтобы человечество стало той великой женской сущностью, что забеременеет божеством и родит его. Это вера в будущее; смысл сегодняшней нашей жизни в том, чтобы по мере своих сил приближать его; иметь мечту, иметь цель за пределами жизни и гнаться за ней – разве это не есть то единственное, что делает наше существование осмысленным? Здесь, несомненно, есть парадокс: великое безумие, коим является эта надежда на будущее, даёт осознание смысла и цели собственного существования и в какой-то мере – его оправдание.
Я понимаю, что эти мечты, эта вера – быть может, всего лишь спасительная соломинка, за которую я ухватился в потоке экзистенционального кризиса, попытка избежать излюбленных, хотя и поднадоевших мыслей о суициде, коих есть жалость к себе самому. Попытка упорядочить хаос, решить противоречие, уйти от абсурда – суть всего вышесказанного, суть моей надежды, дерзость перед лицом Бесконечности. Смеете ли вы надеяться, безумны ли вы – как я? Если да, то вперёд – ищите способы оправдать надежду, ищите то, на что лично вам стоит потратить время своей жизни, дабы приблизить ею будущее, рождение богов, бессмертие…

Давно я здесь небыл. Привет тебе, если чибред - пиши каменты, буду тебе ВООООТТ ТАК благодарен. Хочется осознавать чьё-то присутствие в своём Психокосме, хотя бы иллюзорное. Знаешь, а я часто думаю: вдруг - ты, тот/та кто читает сие, мог/могла бы стать мойм лучшим другом, подругой, любимой? Но нас отделяет стена незнания причин и следствий. Жалко, да? Как много людей страдает от одиночества и не знает, что их потенциальный /ая друг/подруга/любимая живут совсем рядом. А они и не знают. Так и живут. Не зная...

А у меня радость: нашёл классное издание Ницше с "По ту сторону добра и зла", " Так говорил Заратустра" и "Сумерками идолов" в одном томе. Теперь у меня как минимум две недели сатори, того самого сатори, на которое был способен только старик Ницше, как-же я его обожаю.
Погода испотилась. Да ещё так резко. Сегодня ходил в лес, укутался как на северный полюс. Когда я брёл по любимой лесной тропинке, в голову пришла мысль о том, что, возможно, динамика развития нашей цивилизации подобна движению маятника, когда напряжение от чрезмерного деспотизма общественного супер-эго в лице религиозных и прочих норм "перетягивает" маятник на одну сторону и , достигая своего пика, ослабевает. Тогда маятник летит в строну противоположную - к отсуствию всяких норм. И если так, то мы наверняка проскочили "точку равновесия" золотой середины - и не заметели этого. Можно с этим спорить. Можно развивать идею. Я буду развивать.
А завтра поеду в институт, у нас две пары, слава Богу...

Путь к закату есть великая надежда, ибо это и путь к новому утруРазноцветные сверкающие чудеса. Специфический угол падения солнечного света и оттенки неба в сентябре - осень ещё только пришла, но уже всецело укоренилась в восприятии. Запахи, мысли, настроения и чувства - всё уже осеннее, хоть и кажется, что лето ещё не сказало своего последнего слова. Я хочу, чтобы осень была такой, какой я её люблю, сверкающим разноцветным чудом, сновидением детства, звуками шагов в гулких школьных коридорах, когда занятия уже давно закончились, а ты идёшь вместе с Ней после дежурства по классу, болтаешь о чём-то, весело смеётесь вместе.
- Я к тебе заеду после домашки.
- Хорошо.
Госсподи, шесть лет прошло... А память так свежа. Теперь школы нет, было училище, а теперь - институт. Первая неделя этого учебного года пронеслась незаметно и я дал себе слово учиться хорошо на этом курсе. На третьем. Удивительно, как быстро бежит время. Больше никаких прогулов и забиваний на семинары. Может, это заставит меня забыть о прошлом, которым я так привык жить? Почитаю умных книжек - один друг посоветовал Вольтера и Ницше; дорисую что хотел, скину как всегда в Нет... Сегодня суббота, я всё сижу за "Халфой", ну нравится мне эта игрушка, ничего не могу с собой поделать. Надо будет устроить гулянку по случаю запуска БАКа.
Недавно прочитал "Бойню номер пять..." Курта Воннегута. Такие дела. Как трогательно, словно письмо маленького еврейчика из варшавского гетто времён Второй Мировой "Она превратилась в соляной столб. Такие дела." Простенько, а так цепляет.
Блин, суп остыл...

Отчим лежал на диване и активно негодовал:
-Да убивать их всех - и грузин и американчев! Пару ракет по уродам - и всё! Две тысячи человек за две ночи! За что!
По телевизору показывали новасти.
-Лёшь, вот ты психолог, скажи, что тут происходит! (это он мне)
-Вот именно, что психолог, - отвечаю,-а не политолог...
Я привык к своему импульсивному отчиму и научиля реагировать спокойно: как и подавляющее болшенство наших соотечественников, дальше громких заявлений дело не пойдёт. Я всё понимаю.
Только всё равно противно. В мире слишком много дерьма. Подлости. Двуличия. Жадности.
По-моему, здесь всё дело в жадности. В жадности американской "элиты". Звёздно-полосатый паразит на теле мира. Я пишу... Зачем? Что это даст? Только трафик потрачу зря - мёртвым этим не помочь.

дерьмо.